В карманчике что-то лежало. И Тамара подумала: а может, это та самая сторублевка? Сунули и забыли.
Вывернула карман, расстегнула маленькую пуговичку. Квадратик тетрадного листа. Развернула.
Не было предэмоций. Последним чувствованием перед тем, как Тамаре прочитать то, что было на листке, осталась мысль о сторублевке в тоне «ха-ха». А потом, без перехода, было сразу падение в бездну.
«Сергей!
— было написано ее дочерью Леной.
— Сейчас мне уже все равно: я могу ее убить. Какое это имеет значение — мать-дочь, — если она стоит между нами? Ты весь трусишься, когда ее видишь, можно подумать, она тебе жена. А она тебе, как и я. Мы на равных, но сейчас-то нет. Или мы объявляемся, или я ей скормлю крысид. Это мое последнее слово».
В бездну Тамара летела вниз головой. Она точно это знала, потому что ждала, когда голова найдет у бездны дно и расколется о него, как пустой орех. Но ничего подобного не случилось.
— Так странно, — скажет она мне потом, — когда я поняла, что не разобьюсь, я просто перевернулась, общупала ногами низ бездны, общупала и поняла, что буду жить. Более того, у меня напрочь пропал грипп.
Это было первое ощущение «другой жизни» — полное отсутствие соплей и состояние глубокого физического здоровья. Слетала в бездну — и как новенькая. Вторым чувством была ненависть, которая, видимо, заняла пространство гриппа и других Тамариных недомоганий. Одним словом, ненависть разместилась в Тамаре широко и глубоко. Но самое ужасное было то, что она как бы выплеснулась в прошлое, и то, что давно заняло свои места в жизни Тамары и было хорошим и ясным, опрокинулось, было облито ядом, прошлое шипело, как плохое масло на сковородке, чадя, воняя, и что там ваши сквозняки для вытяжения! — прошлое не проветривалось.